(Преподобный Серафим Саровский) 81

В житие Преподобного Максима Исповедника можно прочитать весьма поучительные для нашего времени факты указующие православное, святоотеческое отношение к присходящему вокруг нас отступлению и попранию истин веры. Данные отрывки из жития приводятся по книге Димитрия Ростовског за 21–й день января месяца.

К преп. Максиму, посаженному в темницу, пришли некоторые люди, заявившие, что они посланы патриархом, и стали спрашивать его: « – Какой ты церкви: Византийской, или Римской, Антиохийской, Александрийской, или Иерусалимской. Ибо все эти церкви с подчиненными им областями находятся в единении. Посему, если и ты принадлежишь к кафолической церкви, то немедленно вступи в общение с нами, – если только не желаешь подвергнуться тяжкому изгнанию и испытать то, чего не ожидаешь.

На это праведный муж (...) ответил им: – Христос Господь назвал кафолическою Церковью ту, которая содержит истинное и спасительное исповедание веры. За это исповедание он и Петра назвал блаженным и на нем обещал основать вселенскую церковь (Мф. 16, 17–18). Однако я хочу узнать содержание вашего исповедания, на основании которого все церкви, как вы говорите, вступили в общение. Если оно не противно истине, той я не отступлю от него».

Услышав неправое их учение о волях в Господе Иисусе Христе, он указал на их заблуждение и заключил свой ответ словами: « – Этого я признать не могу и не научился от святых отцов так веровать. Вы же, как имеющие власть, делайте со мною, что вам угодно».

В другой раз допрашивающий св. Максима епископ Феодосии сказал: « – Император и патриарх прежде всего желают узнать от тебя: почему ты удаляешься от общения с Константинопольским престолом?

Святой Максим ответил: – Вы знаете нововведения, принятые шестого индикта (Индикт – по римскому календарю означает промежуток или круг времени в 15 лет. Первый год в этом круге – «первый индикт») истекшего круга (9 лет тому назад, т. е. в 648 г.). Они начались в Александрии чрез обнародование Киром, бывшим там патриархом, девяти глав, одобренных и утвержденных Константинопольским престолом. Были и иные изменения и дополнения (экфесис и типос), искажающие соборные определения. Эти нововведения были сделаны первыми представителями Византийской церкви – Сергием, Пирром и Павлом, – и известны всем церквам. Вот причина, по которой я, раб ваш, не вступаю в общение с Константинопольскою церковью. Пусть будут уничтожены в Церкви эти соблазны, введенные упомянутыми выше мужами, – пусть будут устранены введшие их и – очистится путь спасения от преград, и вы пойдете тогда гладким путем Евангелия, очищенным от всякой ереси! Когда же я увижу Константинопольскую церковь такою, какою она была прежде, тогда и я обращусь к ней, как был и раньше ее сыном, и вступлю в общение с нею без всякого увещания человеческого. Пока же в ней будут еретические соблазны и еретики архиереи, никакое слово или дело не убедит меня, чтобы я когда–либо вступил в общение с ними».

Когда в той же беседе вспомнили о поместном соборе, который, по инициативе преп. Максима, созван был в Риме блаженным папою Мартином для осуждения монофелитов, еп. Феодосий сказал: « – Не имеет значения этот собор, потому что он был созван не по царскому повелению. Преподобный ответил: – Если утверждаются только постановления соборов, созываемых по царскому повелению, то не может быть православной веры. Вспомните о соборах, созываемых по царскому повелению против единосущия; на которых установлено богохульное учение, что Сын Божий не единосущен Богу Отцу. Таковы соборы: первый в Тире, второй – в Антиохии, третий в Селевкии, четвертый в Константинополе при Евдоксии арианине, пятый в Никее, шестой в Сирмии, а спустя много времени – седьмой в Ефесе под председательством Диоскора. Все эти соборы созывались по царским повелениям; однако все они отвергнуты и преданы анафеме, так как на них были составлены вероопределения безбожные и богопротивные. Притом, почему вы не отвергаете того собора, который осудил Павла Самосатского и предал его анафеме? Ведь во главе этого собора стояли: Дионисий, папа Римский, Дионисий Александрийский и Григорий Чудотворец, который и председательствовал на этом соборе. Этот собор происходил без царского повеления, однако он тверд и неопровержим. Православная Церковь признает истинными и святыми только те соборы, на которых установлены истинные и непреложные догматы. И подлинно, как знает это и твоя святость и других поучает тому же, каноны повелевают – в каждой христианской стране созывать поместные соборы дважды в год – как для защищения спасительной веры нашей, так и для исправления того, что требует исправления; однако, церковные правила не говорят о царских повелениях».

Когда от преп. Максима требовали однажды именем царя, чтобы он заранее обещал исполнить волю государя, которую имели ему объявить, он сказал: « – Так как вы не хотите сказать мне, рабу вашему, что угодно господину нашему, царю, то объявляю вам, пред лицом Самого Бога и Его святых ангелов, следующее: если царь повелит мне что–либо такое, что имеет временное и преходящее значение, притом не противное Богу и безвредное для вечного спасения души, то я охотно исполню».

Воля государя была объявлена преп. Максиму патрицием Епифанием в следующем виде: « – Вот что царь приказывает объявить тебе: так как весь Восток и те на Западе, которые увлечены в соблазн, взирая на тебя, производят смуты и волнения, являясь отступниками от веры и строя козни, причем не хотят в деле веры иметь с нами общения, то да смягчит Господь кротостью твое сердце, чтобы ты вступил в общение с нами, приняв изданный нами типос. Мы же, приняв тебя с любовию, с великой честью и славою введем тебя в церковь и поставим рядом с нами, где обычно стоят цари, и приобщимся вместе с тобою Пречистых и Животворящих Тайн Тела и Крови Христовых. Потом провозгласим тебя нашим отцом, и будет радость не только во всем христолюбивом граде нашем, но и во всем христианском мире. Ибо мы твердо уверены, что когда ты вступишь в общение со святою Константинопольскою церковью, то присоединятся к нам и все, которые ради тебя и под твоим руководством отпали от общения с нами.

Святой авва Максим, обратившись к епископу Феодосию, со слезами сказал: – Все мы, владыко, ожидаем великого дня судного. Ты помнишь, что было недавно говорено и обещано пред святым Евангелием, животворящим Крестом и святыми иконами Спасителя нашего Иисуса Христа и Пренепорочной Его Матери, Пречистой Богородицы и Приснодевы Марии.

Епископ, с потупленным вниз взором, кротко сказал: – Что же могу я сделать, когда благочестивый царь хочет иного.

Авва Максим отвечал ему: – Зачем же ты и бывшие с тобою касались святого Евангелия, когда у вас не было твердого намерения исполнить обещанное? Поистине, все силы небесные не убедят меня сделать то, что вы предлагаете. Ибо какой ответ дам я, не говорю – Богу, но моей совести, если из–за пустой славы и мнения людского, ничего не стоящего, отвергну правую веру, которая спасает любящих ee?

Когда Епифаний во время этой беседы заметил, что «типос написан ради улажения не совсем понятных истин, чтобы не впал в заблуждение народ вследствие особенной тонкости их выражения» авва Максим сказал: « – Это противно вере, а между тем всякий человек освящается правильным исповеданием веры.

Тогда патриций Троил возразил: – Типос не отрицает двух волей во Христе, а только заставляет молчать о них ради мира Церкви.

Авва Максим сказал на это: – Замалчивать слово значит отрицать его, как об этом говорит Дух Святый чрез пророка: «не суть речи, ниже словеса, их же не слышатся гласи их» (Пс. 18,4). Поэтому, если какое–либо слово не высказывается, то это вовсе не есть слово».

Тогда Троил сказал: – Имей в сердце своем какую угодно веру; никто тебе не запрещает.

Святой Максим возразил: – Но полное спасение зависит не от одной сердечной веры, а от исповедания ее, ибо Господь говорит: «иже отвержется Мене пред человеки, отвергуся его и Аз пред Отцем Моим, Иже на небесех» (Мф. 10, 33). Равно и Божественный апостол учит: «сердцем веруется в правду, усты же исповедуется во спасение» (Рим. 10, 10). Если же Бог и Божественные пророки и апостолы повелевают исповедовать словом и языком таинство веры, которое приносит всему миру спасение, то нельзя принуждать к молчанию относительно исповедания, чтобы не умалялось спасение людей».

В другой раз царский казнохранитель, с раздражением в голосе, обратился к преп. Максиму: « – Христианин ли ты?

Старец отвечал: – По благодати Христа, Бога всяческих, я – христианин.

Казнохранитель исполнился гнева и сказал: – Ты говоришь неправду.

Святой отвечал: – Ты говоришь, что я не христианин, а Бог говорит, что я неизменно пребываю христианином».

На другой день преподобному был предложен вопрос: « – Скажи нам, авва, какую беседу вел ты в Африке и в Риме с Пирром и какими доводами убедил ты его отказаться от его собственного догмата и принять твой догмат?»

Ответив на него, преп. Максим в заключение прибавил: « – Я никакого собственного догмата не имею, а только общий всей кафолической Церкви; я не внес в свое исповедание ни одного нового слова, по которому оно могло бы называться моим собственным.

Затем посланные спросили его: – Что же ты не вступишь в общение с Константинопольским престолом?

– Нет, – ответил святой.

– Почему же? – спросили они.

– Потому, что предстоятели сей церкви отвергли постановления четырех святых соборов, приняв за правило «девять глав», изданных в Александрии, а затем приняли экфесис, составленный Сергием, Константинопольским патриархом, и, наконец, типос, в недавнее время обнародованный. С другой стороны, все, утвержденное в экфесисе, они отвергли в типосе и много раз сами себя отлучили от Церкви и изобличили в неправомыслии. Мало того, сами себя отлучив от Церкви, они низложены и лишены священства на поместном соборе, бывшем недавно в Риме. Какое же тайнодействие они могут совершать? Или какой Дух снизойдет на тех, которые ими рукополагаются?

– Значит, ты один спасешься, – возразили ему, – а все прочие погибнут?

Святой ответил на это: – Когда все люди поклонялись в Вавилоне золотому истукану, три святые отрока никого не осуждали на погибель. Они не о том заботились, что делали другие, а только о самих себе, чтобы не отпасть от истинного благочестия (Дан. 3). Точно также и Даниил, брошенный в ров, не осуждал никого из тех, которые, исполняя закон Дария, не хотели молиться Богу, а имел в виду свой долг и желал лучше умереть, чем согрешить и казниться пред своею совестью за преступление Закона Божия (Дан. 14, 31 и далее). И мне не дай Бог осуждать кого–либо или говорить, что я один спасусь. Однако же я соглашусь скорее умереть, чем, отступив в чем–либо от правой веры, терпеть муки совести.

– Но что ты будешь делать, – сказали ему посланные, – когда римляне соединятся с византийцами? Вчера ведь пришли из Рима два апокрисиария и завтра, в день воскресный, будут причащаться с патриархом Пречистых Тайн.

Преподобный ответил: – Если и вся вселенная начнет причащаться с патриархом, я не причащусь с ним. Ибо я знаю из писаний святого апостола Павла, что Дух Святый предает анафеме даже Ангелов, если бы они стали благовествовать иначе, внося что–либо новое (Гал. 1,8).

На это ему сказали: – Мы видим, что это – истинная правда, однако, – не огорчай царя, который ради мира Церкви, составил типос не для того, чтобы отрицать что–либо из признаваемых во Христе свойств, но ради спокойствия Церкви, повелевая молчать о тех вещах, которые порождают разногласие.

Тогда человек Божий, простершись на земле, отвечал со слезами: – Не следовало бы огорчаться доброму и боголюбивому царю по поводу моего недостоинства, ибо я не хочу прогневать Бога, умалчивая о том, что Он повелел признавать и исповедовать. Ибо если, по слову Божественного Апостола, Сам Он положил «в Церкви первое апостолов, второе пророков, третие учителей», то ясно, что Сам Он и говорит чрез них. (...)

Когда святой изложил это и многое другое, пришедшие похвалили его мудрость и не нашли, что возразить ему. Сергий же сказал: – Один ты огорчаешь всех, – именно тем, что из–за тебя многие не хотят иметь общения со здешнею Церковью.

Преподобный Максим возразил: – Но кто может утверждать, что я кому–нибудь повелевал не иметь общения с Византийскою церковью?

На это Сергий отвечал: – То самое, что ты не сообщаешься с этою церковью, сильнее всего отвращает многих от общения с нею.

Человек Божий сказал на это: – Нет ничего тягостнее и печальнее того состояния, когда совесть в чем–либо обличает нас, и нет ничего дороже спокойствия и одобрения совести».

Через неделю патриций Троил спрашивает преподобного: « – Но разве ты не анафематствовал типоса?

Старец отвечал: – Несколько раз уже я говорил, что анафематствовал.

– Но если ты, – сказал Троил, – анафематствовал «типос», то, следовательно, и царя?

– Царя я не анафематствовал, – ответил преподобный, – а только хартию, ниспровергающую православную и церковную веру».82 

М.А. Новоселов комментирует данное житие следующим образом. «Прежде всего вы видите, что преп. Максим, будучи простым иноком, совершенно не считается в религиозных спорах с авторитетом иерархии, как таковой, равно и с авторитетом государственной власти, власти христианского царя. (...) И это положение, занятое в Церкви св. исповедником, было отнюдь не плодом самочиния, «восхищением недарованного», а лишь выявлением его подлинной, свыше данной, нравственной силы, возвышавшей его над всем тогдашним церковным миром. (...) Мутные волны богоборной ереси вдребезги разбиваются о несокрушимую твердыню духа богоносного старца, с величайшим дерзновением и с таковым же смирением (заметьте это чудное соединение), отметающего всякие компромиссы, могущие замутить чистоту Христовой веры». (...) Путь, по которому с самоотвержением, смирением и подлинной богопреданностью ступал первый сын Вселенской Церкви, Максим, возвел его в славное достоинство отца ее. Максим явил собою потомству назидательнейший пример безусловной верности Церкви и спасительного противления законной власти, не сохранившей этой верности. (...) Мыслью, которая составляла основное, в известном смысле, ядро верований славных, древних исповедников Православия, преп. Максима и св. папы Мартина, не раз упоминавшихся мною в этом письме. Эта мысль есть (...) неотъемлемая мысль Церкви, а именно, что святые Отцы, это – стержень Церкви, за который должны крепко держаться чада ее, если хотят сохранить верность Телу Истины и не выпасть из спасительного русла единой, святой, соборной и апостольской Церкви. (Письмо 15е) 83

Православия наставниче,

благочестия учителю и чистоты,

вселенныя светильниче,

монашествующих богомудрое удобрение...

(Тропарь Преподобному Феодору)

Преподобный Феодор Студит, считая долгом пастыря и монаха идти против всякого беззакония в церковных делах, выступил против незаконного с канонической точки зрения развода и нового брака императора Константина VI, хотя этот брак был одобрен патриархом. Он был подвергнут истязаниям и изгнан, но вскоре по смерти Константина вернулся в свою обитель (797). Когда возник вопрос о прощении отрешенного от сана священника, повенчавшего Константина, преподобный Феодор восстал против этого, опять вопреки императору и патриарху, и был изгнан на один из Принцевых островов, где пробыл два года (809–811). По смерти императора Никифора Феодор Студит опять торжественно вернулся в свой монастырь. Именно к этому периоду жизни преподобного относятся нижеприведенное житие и послания разным лицам.84 

Не имея законных оснований для развода со своей супругой, император обвинил ее в том, будто она злоумышляла на его жизнь, и на этом основании «в январе 795 года сделал распоряжение о насильственном ее заключении в одном из византийских монастырей. Вслед за тем Константин VI возбудил пред константинопольским патриархом Тарасием дело о формальном разводе с Марией и о разрешении ему повенчаться с (фрейлиной императрицы) Феодотой.

Для благочестивого патриарха не было сомнения и в искусственности и фальши взведенного на императрицу Марию обвинения, которое лишь компрометировало василевса, поэтому он, в ответ на все ходатайства Константина о признании за ним права на вступление во второй брак, категорически отрицал это право, отказывался подчиниться его непохвальному решению и предпочитал перенести тяжелые наказания и даже смерть, чем исполнить его волю о заключении брака с Феодотой.

Когда увещания патриарха не достигли цели, и император по–прежнему настаивал на вторичном его браке, то патриарх Тарасий пригрозил ему отлучением от святого причастия. Встретив достойное противодействие со стороны патриарха, император в гневе заявил ему, что он восстановит в церкви иконоборческую смуту и вновь воздвигнет гонение на святые иконы, если патриарх не подчинится его воле. Но и эта угроза оказалась напрасной, так как патриарх опять отказал императору в церковном благословении его брака. При таких условиях император Константин VI обратился к помощи рядового византийского духовенства. Его единомышленником в этом деле оказался эконом великой константинопольской церкви (Святой Софии), иеромонах Иосиф, который, вопреки распоряжению патриарха Тарасия, но по воле василевса, и совершил его брак с Феодотой 4 сентября 796 г. в придворном храме св. Маманта».

Как же отнесся к этому факту патриарх Тарасий? «Безспорно, он принципиально осуждал поступок василевса, признавал его с канонической точки зрения беззаконным, считал царя нарушителем церковных правил, заслуживающим отлучения от церковного общения, – но дальше этого теоретического осуждения Тарасий не шел, встречая в принципе экономии, которым он руководился, препятствие к фактическому принятию против царя мер, согласных со всею строгостью канонов. (...) Ослабив строгость церковных правил, патриарх этим самым удержал обезумевшего императора от большего зла, так как, в противном случае, Константин VI грозил сделаться врагом божественных икон и опять воздвигнуть в церкви лютое гонение на иконопочитателей. Мир в церкви и спокойствие ее верных чад были тем высшим благом, ради которого патриарх Тарасий допустил в деле императора Константина VI временное прекращение акривии – строгого применения канонов и, руководясь экономией (Принципом приспособляемости – прим. М. Новоселова), не подвергал наказанию ни василевса, ни совершителя прелюбодейного брака эконома Иосифа, хранил полное молчание относительно преступного факта и вообще избегал обострять отношения между царским двором и вселенской патриархией. Политике патриарха Тарасия следовали и все многочисленные по составу и разнообразные по общественному положению сторонники спасительной экономии.

Совершенно иное отношение к незаконному браку императора было со стороны преподобного Феодора вместе с Платоном и всем братством Саккудионского монастыря. Преп. Феодор выступил на защиту поруганной нравственно–канонической правды.

Узнав о беззакониях царя, муж (Феодор), уподоблявшийся Иисусу Христу и, сколько возможно, всегда явно исполнявший всякую правду и заботившийся об единоплеменном народе с отеческим сочувствием, скорбел, негодовал в себе и оплакивал всеобщую погибель настоящих и будущих людей; ибо он справедливо опасался, что безумие властителя, будучи принято неразумными в закон, у последующих поколений обратится в неисправимую практику. Поэтому он не оставляет зла без обличения, но тотчас вместе с отцом своим (Платоном) прерывает общение с ними.

Но какой и сколь великий результат для всей вселенной имел подвиг богоносного отца нашего, это сейчас можно видеть: жившие в странах области Херсонской и Босфорской епископы и пресвитеры, равно как и благочестивейшие из монахов, услышав о деянии святого отца нашего и нашедши его согласным с Божественным Евангелием, подражают его дерзновению в добре, так что и здесь исполняются слова: «яже от вас ревность раздражи множайших на доброе» (2 Кор. 9, 2); и тогда же они перестают принимать дары, приносимые церквам Божиим от тех, которые совершали одинаковые дела с младшим Константином, отлучают их от священных и Пречистых Тайн Христовых и согласно с священномудрым Феодором говорят унижавшим христианское предание: «непозволительно вам иметь жен вопреки постановленным от Христа законам». Наконец, и они изгоняются из своих церквей и обителей, подвергаются и другим страданиям.

Вследствие этого почти во всей римской империи нападает страх на совершающих такие дела; гонение на благочестивых становится уздою для невоздержных, и вследствие этого поток зла удерживается от дальнейшего распространения; ибо страсти, оставляемые без наказания, постоянно стремятся к худшему, подобно ехидне, овладевают сердцем и умом и доводят до совершенной погибели предавшегося им. А дабы этого не случилось, благодать всесвятого Духа, воссияв в вышеупомянутых подвижниках, явно обличила дело беззакония.

Спустя немного времени, Константин, против которого возмутилось собственное его войско, лишается обоих глаз и низлагается с царского престола, как ненавистное и невыносимое бремя. Тогда опять возвышается его мать, христолюбивая Ирина, которую прежде он, предавшись разврату, удалил из царского двора. Эта боголюбивейшая жена, как скоро приняла кормило царства, вызывает из ссылки великого Феодора и вводит его в общение со святейшим патриархом Тарасием, между тем как Иосиф, по низложении Константина, лишен был священного сана. Оба они, говорила царица, поступили хорошо и богоугодно: один, как явившийся защитником евангельских догматов до крови и мучений и чрез это имеющий доставить потомкам чистое спасение душ, а другой, как с пользою применявшийся к обстоятельствам и отклонивший злобное намерение неистового царя, угрожавшего причинить Церкви Христовой зло хуже царствовавших прежде него, если бы он встретил препятствие своим пожеланиям. Это подтвердил и святейший Тарасий, вступив в общение с отцом нашим, как писал сам подвижник Спасителя Феодор. С ними согласимся и мы и не будем осуждать ни одной из сторон; но, одобряя того и другого, не перестанем однако повиноваться евангельским заповедям; ибо то, что делается применительно, не есть закон, и не все отличается безукоризненностию».

Недолго правила византийским царством благочестивая царица Ирина (797–802). В 802 году она была низложена государственным казначеем Византии Никифором, который и занял византийский престол. Пока жив был патриарх Тарасий, новый император относился более или менее сдержанно к Церкви и не вторгался в область церковной жизни. Но когда скончался св. Тарасий (806 г.) и на патриарший престол собором епископов и при участии царя был избран государственный секретарь Никифор, церковная политика императора резко изменилась. Самое избрание нового патриарха сопровождалось нарушением церковных обычаев и правил.

Между тем император пошел дальше в деле нарушения церковных канонов. Лишенный покойным патриархом, св. Тарасием, сана пресвитер Иосиф, пользуясь сменой как гражданской, так и церковной власти, стал добиваться восстановления его в правах священства.

Опасаясь со стороны императора действий, направленных ко вреду Церкви, новый патриарх пошел на уступки. Однако он один не взял на себя решения вопроса об Иосифе и предложил его на обсуждение собора из пятнадцати епископов, явившихся в Константинополь частью для избрания нового патриарха (т.е. его, Никифора), частью для заседания в постоянном патриаршем синоде. Епископы, не желая ставить в затруднительное положение вновь избранного патриарха, постановили снять с Иосифа запрещение в священнослужении и принять в клир великой Христовой Церкви.

«Преп. Феодор вместе с иноками студийского монастыря и многими другими (своими) сторонниками заявил протест против беззаконного дела, мотивируя его не только прежней аргументацией своих воззрений по вопросу о михии (Прелюбодеянии – греч.), но и тем соображением, что восстановление Иосифа в сане предпринято по почину некомпетентной в деле гражданской власти и за услуги Иосифа вовсе не церковного характера». Протестовавшие убеждали и умоляли патриарха Никифора «лишить священства того, кто низвержен и канонами, и прежним патриархом, был отрешен в течение целых девяти лет и противозаконно вторгся (...)».

Патриарх уклонялся от переговоров с преп. Феодором по этому делу. «Тогда Феодор, авва Платон и студиты отложились от него. Вместе с ними отделилось от патриарха и немало народа, преимущественно лучшие по своей жизни люди. 25 июня 811 года император Никифор был убит на войне с болгарами, а его сын, занявший византийский престол, открыто стал на сторону св. Феодора. Патриарх Никифор исполнил то, чего домогались ревнители церковных канонов – и опять лишил Иосифа священного сана, восстановив приговор патриарха Тарасия. Возвращенный из ссылки (811 г.) преп. Феодор водворился в Студийском монастыре, а в церкви византийской «опять наступил мир, которого здесь, по вине императора Никифора, не было свыше пяти лет»

«Горе тебе, граде, в немже. царь твой юн» (Еккл. 10, 16), слышал я некогда в Писании, а ныне на опыте узнал. Константин – сын Ирины, правая вера которого запечатлена благочестием матери, а жизнь порочна, как зараженная царской его распущенностью, воцарившись в юношеском возрасте и всецело отвергнув стыд перед матерью и надзор ея, а также презревши законы Божии, оставляет законно сочетавшуюся с ним жену и, подобно Ироду, совершает прелюбодеяние. Но ради чего это рассказывается? Ради того, что ревности Иоанна подражает и наш игумен (Платон духовный отец преп. Феодора); в то время, когда почти все сочувствуют беззаконию, он один с чадами своими и учениками остается непреклонным, вследствие чего каких только испытаний он не перенес в течение года? Его преследовали молва за молвой, угрозы за угрозами, наказание палками, ссылки, пытки.

Был издан царский указ, чтобы преследуемых Господа ради нигде не принимали, – и этому указу подчинялись предстоятели святых обителей; только редкие осмеливались принимать их. И Христос «Бе спя» (Марк. 4, 38), по основаниям, Ему одному ведомым, испытывая преследуемых, сколь тверда к Нему их любовь, и милосердствуя о безчеловечии преследующих, чтобы обратить их к покаянию. (...)

0, мужественное сердце! Он не убоялся власти, не устрашился угроз, не склонился на убеждения, хотя и был кровным родственником этой Иродиады (Феодота). Наоборот он ответствовал твердо, он исповедовал слово истины непостыдно. И кесарю содействовали настоятели монастырей, имена коих я стыжусь называть. Сочувствующие прелюбодейному браку порицают ревность благородного мужа; отпадающие от царства Господня для того, чтобы в угоду царю и действовать и говорить, обезславливают подвизающегося во славу Божию. Тем не менее служитель Христов перенес безчеловечную жестокость времени, думая только об истине и воздаянии за нее. Ибо где усердно думают о Боге, там ничто не может победить боголюбца.

Ты, господин мой, – скажу кратко, – соединяя вместе многие вопросы и возражения, сказал, что, кроме веры, ни о каких других заповедях Господних никому не следует вразумлять предстоятельствующаго пастыреначальника, когда он, по неведению или по своему желанию, делает что–нибудь непозволительное; а мы говорили, что следует и очень, но только тем, которые превосходят других знанием и благоразумием.

Послушаемся, если угодно, почтеннейший, повеления громогласного проповедника вселенной: «аще ли последнему открыется, первый да молчит» (1 Кор. 14, 30); и это не относительно одной только веры, как возражает любовь твоя. Также, – чего едва я не забыл, – великий проповедник истины Иоанн обличал Ирода (Мф. 14). Прошу ответить мне. Знаю, что против меня готова насмешка: «он ставить себя наравне с пророком». Но не так, почтеннейший; «сия же, писана быша в научение наше» (1 Кор.10; 11); и еще Павел: «подражатели мне бывайте, якоже и аз Христу» (1 Кор. 11, 1). А как можно мыслить право, действуя неправо, когда божественный Иаков утверждает, что вера является от дел, и те, которые погрешают в одном, не имеют и другого (Иак. 2) (...) Из 20–го слова святого Василия (Великого) о подвижничестве: «И предстоятелю, если преткнется, должны напоминать преимуществующие из братий». (...) Из нравственных правил его же, из слова 72–го: «слушатели наставленные в Писаниях должны испытывать, что говорят учители. Предстоятель слова должен все делать и говорить с осмотрительностью и по многом испытании, с целию благоугодить Богу, как подлежащий испытанию и от самих вверенных ему». (Т2 С. 211–213)

(...) Теперь мы, пользуясь экономией, утверждаем следующие два положения: или пусть перестанет священнодействовать низложенный, и мы тотчас войдем в общение со святым патриархом, что вообще было бы полезно, или, если это не будет принято, мы останемся при той же сдержанности, как прежде, предоставив Господу суд об этом предмете. А что больше этого, то будет, прости, уже не экономия, а вина беззакония и преступления божественных правил. Ибо предел экономии, как ты знаешь, состоит в том, чтобы и не нарушать совершенно какое–нибудь постановление, не вдаваться в крайность и не причинять вреда важнейшему в том случае, когда можно сделать малое послабление по времени и обстоятельствам, чтобы таким образом легче достигнуть желаемаго. Этому мы научились между апостолами от Павла, который очистился и обрезал Тимофея (Деян. 21, 26; 16,3); а между отцами от Василия Великаго, который принял приношение Валента и до времени не провозглашал Духа Богом. Но ни Павел не продолжал очищаться, ни Василий – принимать еще дары от Валента и не называть Духа Богом; напротив, видно, что они оба готовы были принять смерть за то и другое. (...) Таким образом, кто приспособляется к обстоятельствам века, тот не отступает от добра: ибо он скорее достигает желаемаго, уступив немного, подобно управляющему кормилом, который опускает несколько руль в случае противной бури. А поступающий иначе отступает от цели, совершая преступление вместо приспособления к обстоятельствам. (...)

Многие другие, которых воля руководствуется законом не божественным, а человеческим и предосудительным, делали и, может быть, будут делать до конца века; но церковь Божия осталась невредимою, хотя и была поражаема многими стрелами, и врата адова не могут «одолеть ей» (Мф. 16, 18); она не позволяет и делать и говорить что–нибудь вопреки постановленным правилам и законам, хотя и многие пастыри нередко безумствовали, составляя великие и многочисленные соборы и церковью Божьей называя себя, и, по–видимому, заботясь о правилах, а на самом деле действуя против правил. Что же удивительнаго, если и теперь пятнадцать, быть может, епископов, собравшись, признали невинным низложеннаго на основании правил по двум причинам и разрешили ему священнодействовать? Так, господин, собор есть не просто собрание епископов и священников, хотя бы их и много было, – ибо сказано: «лучше един праведник, творящий волю Господню, нежели тысяча грешник» (Сирах. 16, 3), – но собрание во имя Господа, для мира и соблюдения привил и для того, чтобы связывать и разрешать не как случится, но как следует по истине и по правилу и по точному разсуждению. Пусть же собравшиеся или докажут, что они так поступали, и тогда мы будем вместе с ними; или, если не докажут, пусть извергнут недостойнаго, чтобы это не послужило к их осуждению и не было передано последующим поколениям. Ибо «слово Божие», по свойству своему, «не вяжется» (2 Тим. 2, 9); и епископам отнюдь не дана власть преступать какое–нибудь правило, а – только следовать постановлениям и держаться прежняго. (...)

Не позволительно, господин, не позволительно ни нашей церкви, ни другой, делать что–либо вопреки постановленным законам и правилам; потому что, если это будет дозволено, то тщетно Евангелие, напрасны правила; и каждый во время своего епископства, если бы ему было дозволено так поступать со своими, как ему угодно, был бы новым евангелистом, иным апостолом, другим законодателем. Но нет. Мы имеем заповедь от самого апостола, что, если кто станет учить или повелит нам делать паче, еже мы приняли, паче, еже в правилах бывших по временам соборов вселенских и поместных, того не должно принимать и не должно считать его в числе святых; не станем произносить того тягостнаго слова, которое он изрек (Гал. 1, 8). Итак, для нас, находящихся вне мира никакой другой обязанности, как домогаться того и делать то, в чем нам можно и превозноситься и соревновать. И если жизнь будет проходить в этом, то хорошо будет; если же нет, то полезнее быть в ссылке и без крова и скитаться в поднебесной со всякою скорбию и теснотою. (Т.2 С. 245–248)

(...) Иоанн, сослужитель и ученик наш, известил уже нас, что он, удостоившись почтеннейше поклониться тебе, слышал от твоего блаженства ничто странное и невыносимое. «Вы, – сказало (твое блаженство), – отщепенцы от церкви». Блаженнейший! Какой скорби справедливо должна была предаться душа наша при этих словах? (...) Мы не отщепенцы, святая глава, от церкви Божией; да не случится этого с нами никогда! Хотя мы и повинны во многих других грехах, однако, мы православны и питомцы кафолической церкви, отвергающие всякую ересь и принимающие все признанные вселенские и поместные соборы, равно как и изреченные ими каноническия постановления. Ибо не вполне, а на половину православный тот, кто полагает, что содержит правую веру, но не руководствуется божественными правилами. И твое блаженство, когда ты был возведен, мы приняли, как и исповедали это открыто пред тобою. И с того времени доныне мы, как подобает, поминаем твое блаженство при священнодействии; и – свидетель Бог! – если бы в тот день ты захотел войти в общение с нами, то мы имели бы общение с тобою, нисколько не сомневаясь: потому что ты любезен нам с самаго начала. Но это волнение – ради него, ради эконома, котораго низложила сама истина, как виновнаго в нарушении многих правил.

Сколько зависело от меня, я всячески остерегался в последние два года, чтобы это дело не обнаружилось, разсуждая сам в себе: так как я, не имея епископскаго достоинства, не могу обличать, то для меня достаточно оберегать себя самого и не входить в общение с ним и с теми, которые заведомо служат вместе с ним, пока не прекратится соблазн. Итак, просим и умоляем, чтобы святая душа твоя склонилась обуздать этого человека, дабы не подвергалась порицанию безукоризненная святость твоя и не осквернялся божественный жертвенник служением низложеннаго и не было основательных причин к расколам. Блаженство твое да знает истинно и ясно, что, если это не будет сделано по мановению и (твоей) боголюбивой души и благочестивейших и победоносных императоров наших (ибо они – ревнители); то одному Богу известно, что будет с ними, выступающими на защиту заповеди; а в церкви нашей, – свидетель Бог и избранные ангелы Его, – произойдет великий раскол. Сжалься же, пастырь добрый, помоги, врач сведущий, пастве твоей, овцам твоим, церквам твоим, мерами твоей мудрости, словами твоего благоразумия, средствами твоего врачевания; отлучи одну овцу от одного только священнослужения, и ты достигнешь всего; – и паршивостию одного да не заразится церковь, «юже стяжа Господь и Бог наш кровию Своею» (Деян.20, 28)! (...) Мы со своей стороны потерпим силою Божиею, – что бы ни случилось по Его соизволению, – но свидетельствуем твоей святости пред лицем Христа в слух святых ангелов, что великий раскол произойдет в нашей церкви. Хотя мы подчиняемся власти, как люди, но и власти священных и божественных правил, волею или неволею, мы управляемся и руководствуемся. (Т2 С. 248–250; 260)

(...) Ибо искажающие правила и преступающие постановления совершенно не видят правоты в тех, которые точно соблюдают слово истины, но даже поднимают смех и присоединяют порицания. (...) Мы грешные остаемся, пока поддерживает молитва ваша в том же состоянии, не желая изменить истине и входить в общение с ними, хотя бы угрожала ссылка, хотя бы сверкал меч, хотя бы воспламенился огонь. Но мы, недостойные и называться только монахами, не имели бы силы для этого, если бы Господь, внемлющий священным молитвам вашим, не укреплял нашей немощи и нетвердости. Поэтому бодрствуйте в этом самом, святые отцы, считая своим делом, что и действительно так, защищать общеполезное. (Т2 С. 250–251)

(...) Почему ты решился так необдуманно, прежде изследования и тщательнаго испытания, провозгласить нашему смирению отлучение от нашей Церкви, и следовательно анафему. (...) Мы, почтенный, не отщепенцы от церкви Божией; да не случится этого с нами никогда! Хотя мы и повинны во многих других грехах, однако составляем одно тело с нею и вскормлены божественными догматами, и правила ея и постановления стараемся соблюдать. Производить смятения и отделяться от той, которая поистине не имеет никакой скверны или порока (Ефес. 5, 27), как в предметах веры, так и в отношении к постановленным правилам от начала века и доселе, свойственно тем, которых вера извращена и жизнь неправильна и беззаконна; из них один есть и этот Иосиф, повенчавший прелюбодея, равно и те, которые дозволяют себе служить вместе с ним, как бы с невинным, также и те, которые одобряют его как бы священнодействующаго безукоризненно.

(...) Что говорит и Златоуст? «Не безопасно – не делать изследования относительно священника»; не о вере, как ты думаешь, он говорит это, а об исправности в жизни. Изследовать и испытывать каждаго, в каком он состоянии; не должно; ибо благодать и при недостойных нисходит ради приступающих. Но не действовать прямо против явно осужденных, из которых один и этот Иосиф, совершивший открыто пред глазами всех весьма великое беззаконие, запрещенное Господом, и таким образом оказавшийся преступнее того прелюбодея, котораго он сочетал браком, – это, по словам (Григория) Богослова, явная измена истине и нарушение правил. (...) Или опять не знает честность твоя, что христианство состоит из двух, т. е. из веры и дел, и если не достает одного чего–нибудь, то и другое не приносит пользы имеющему его? Итак, просим тебя, поревнуй о божественном; и во–первых, как сын общаго нашего отца, стремись вместе с нами к должному; во–вторых, как ученик блаженнаго Саввы, стремись к точности не только относительно веры, но и относительно правил; в–третьих, как собрат, братское думай вместе с нами и, напоминаем, сохраняй собственное свое место, чтобы вследствие этого нам не преткнуться в главнейшем. (...)

Поэтому знай, что у нас не отделение от церкви, но защищение истины и оправдание божественных законов; а иное, как сказала честность твоя, было бы нарушением истины и извращением правил, и справедливо можно сказать тебе следующее: «жрецы отвергошася закона моего, и оскверниша святая моя, между святым и сквернавым не разлучаху», но все для них было одинаково (Иез. 22, 26). Ибо (выражение): не иметь скверны или порока, опять скажу, нужно разуметь так: (церковь) не принимает нечестивых догматов и противных правилам деяний, равно как и запрещенных соглашений с делающими, как говорит в одном месте божественный Василий, с которым великий Павел не позволяет «ниже ясти» (1 Кор. 5, 11). Ибо со времени апостолов и впоследствии часто вторгались в нее многия ереси и возникали нечистыя дела, незаконныя и запрещаемыя правилами, как и ныне, однако она вышесказанным образом осталась нераздельною и непорочною и останется во век, между тем как дурно мыслящие и делающие отлучаются и отражаются от нея, как яростныя волны от непоколебимой приморской скалы. Итак, брат, останемся при себе и будем взирать на свет истины, твердо держась и священных правил, равно как и догматов, особенно мы, монахи, особенно мы, считающиеся значущими что–нибудь. «Аще убо свет, иже в нас, тьма есть, то тьма кольми» (Мф. 6, 23); и: «аще соль обуяет, чим осолятся» миряне (Мф. 5, 13)? (Т2 С. 253–257)

(...) Мы, блаженнейший, православны во всем, отвергаем всякую ересь и принимаем всякий признанный собор вселенский и поместный, а также и изреченная ими священныя и каноническия постановления твердо содержим. Ибо не совсем точно соблюдает слово истины тот, кто считается содержащим правую веру, а не руководствуется божественными правилами. Кроме того мы принимаем и законную, по временам употребляемую святыми, экономию, ибо и настоящее сношение нас смиренных с твоею святостию, относительно извержения эконома, есть дело поступающих не точно по правилам, но весьма приспособляющихся к обстоятельствам и уступающих; и с предшественником твоей святости, святейшим патриархом, мы сносились таким же образом по настоящему делу, когда мы возвратились из ссылки и прелюбодейный брак был расторгнут, а эконом отлучен от священнослужения. Да не будет нам части с тобою (говорили мы), ни в сем веке, ни в будущем; потому что ты допускаешь прелюбодея безразлично иметь общение с твоею святостию. Когда же он сказал: «я действовал применительно к обстоятельствам, уступая ему до времени»; и потом выразился так: «да будут отсечены руки мои, если бы они совершили прелюбодейное венчание; разве я венчал?»; тогда мы стали иметь общение с ним до кончины его. И твою святость мы также приняли в достоинстве архиепископа, равно как и поминаем тебя каждый день при священнослужении, и ни в чем не разногласим, как только касательно эконома, низложеннаго священными правилами по многим причинам, особенно же потому, что после девятилетнего отлучения он опять стал священнодействовать, притом не в потаенном каком–нибудь месте, – это было бы еще сносно, так как мы не принимали бы участи в этом но в самом источнике нашей святыни, т. е. в явном общении с тобою вместе находится и вместе служит постоянно.

Поэтому справедливо и праведно, и нужно для избежания соблазна народу Божию и особенно нашему званию, чтобы недостойно вторгшейся был отлучен от священнослужения, а мы продолжали бы поминать твою святость и иметь общение со всяким иерархом и священником, не осужденными явно, по учению (Григория) Богослова. Если же это не состоится по грехам нашим, то да не будет, – говорим не из страха, но из сострадания к обществу, – с нашим смирением сделано святостию твоею что–нибудь неправильное и незаконное! Ибо мы с своей стороны потерпим силою Божиею, – что бы ни случилось по Его соизволению, – но свидетельствуем твоей святости пред лицем Христа в слух святых ангелов, что великий раскол произойдет в нашей церкви. Хотя мы подчиняемся власти как люди, но и властию священных и божественных правил волею или неволею, мы управляемся и руководствуемся. (...) (Т.2 С. 259–260)

Так как ты приказал объяснить, каково условье (для общения с патриархом) нашего смиренья, то неложно извещаем великое превосходительство твое, как бы пред лицем Господа, ведущаго тайное: нет у нас никакого препятствия к общенью с архиереем, кроме дела об экономе, низложенном божественными правилами. И после того, как он будет отлучен от священнослужения, как прежде по благоизволению Бога и святейшаго патриарха, и благочестивых владык наших, – ибо он – эконом и имеет почетное звание, – мы тотчас станем и служить вместе, и иметь общение и простирать руки, нисколько не входя в разбирательство сослужения его в последние три года, ради экономии, не из–за страха, но ради пользы и спасенья.

Пусть умолкнут лжесвидетельствующие языки, возстающие на мир Божий и говорящие, что, если эконом будет отлучен от священнослужения, то мы найдем причину к низложению нашего архиерея, как уже служившаго вместе с низложенным, потом к осуждению и предшествовавшаго святейшаго патриарха; коварны уста, говорящие таковое: это – выдумка клеветников и ненавистников, не желающих исцеления приключившагося недуга церкви. Нет, да не будет; мы и предшествовавшего патриарха принимали и принимаем, и потому до смерти будем иметь общение с ним, и нынешнего архиерея принимали и принимаем; ибо за него ежедневно возносим молитвы. Пусть будет отлучен от священнослужения эконом, повенчавший прелюбодея; и тогда мы, как выше объяснили, будем служить вместе с ним, если он прикажет в кафолической церкви, каждый по собственному своему чину. И если это исполнится, то будет радость на небесах, мир в нашей церкви Божией, раскол исчезнет, согласие ясно воссияет архиерей наш будет увенчан похвалами так, что эта хвала его перейдет к последующим поколениям. (Т.2 С. 264)

(...) Так, божественнейшая глава всех глав, состоялось, по выражению пророка Иеремии, соборище преступников и собрание любодействующих (Иер. 9, 2). Ибо, что там было сказано чрез идольское прелюбодеяние, то здесь доказывается утверждением прелюбодейной связи. Те и другие отвергли Самого Господа, те преступлением закона, а эти преступлением Евангелия. И на этом они не остановились, составив на первом собрании чрез принятие сочетавшего прелюбодеев и сослужение (с ним) недозволенное сборище, по выражению божественнаго Василия; но, как бы с целью приобрести себе название совершенной ереси, они на другом открытом соборе подвергли анафеме не соглашающихся с беззаконным их учением, или лучше, всю кафолическую церковь, и из тех, которые встретились им, одних изгнали далеко, других заключили под стражу, возобновив опять гонение по здешнему обыкновенно. И в оправдание свое они опираются на нечестивый довод: утверждают, что прелюбодейное сочетание есть «экономия»; постановляют, что божественные законы не простираются на царей; осуждают защищающих истину и правду до крови, подобно Предтече и Златоусту; возвещают, что каждый из епископов имеет власть над божественными правилами, несмотря на содержащиеся в них постановления; поэтому, когда кому–нибудь из посвященных лиц приходится тайно и явно подвергнуться низлагающим правилам, то властию желающаго он может оставаться не низложенным. И свидетелем этих слов служит сочетавший прелюбодеев, который, вместе с другими, подвергся различным правилам и открыто служит вместе с ними. Совершающих беззакония, как бы экономию, и других и самих себя, они называют святыми, а не одобряющих этого анафематствуют, как отчужденных от Бога. Доказательством же этих слов служит и здешнее гонение. Что же нужно, блаженный, сказать об этом? Не апостольския ли слова, «яко ныне антихристы мнози быша» (1 Иоан. 2, 18), если мы все люди имеем власть над божественными законами и правилами? (...)

Итак, блаженный, они нарушили ветхий и новый завет преступлением не малых, но величайших заповедей Господних, когда выставили несчастные (свой) закон против закона евангельскаго, захотев волю царей предпочесть воле Бога. Впрочем, различные хотят различнаго и в различное время различно. И чрез это – разрушение всего, как бы во времена антихриста, и поэтому названное у них сатаною экономией справедливо будет назвать предтечею антихриста. О преступлении же правил нужно ли и говорить? Ибо когда отвратились от Евангелия, то о них поздно заботиться. Бог чрез пророка говорит так: «дам ключ дому Давидова на рамо его, и отверзет, и не будет затворяющаго, и затворит, и не будет отверзающаго» (Исаия. 22, 22). Они же, как враги Божии, затворили то, что Он отверз, низложив невинных, как угодно было им, а не Богу, и отверзли то, что Он затворил, возвысив подлежащих низложению по суду Божию, одним словом, постоянно распоряжаясь священными правилами по своему усмотрению и произволу, как господа слугами и рабами. Таковы беззаконныя и нечестивыя предприятия и действия прелюбодейной ереси. (...)

Мы весьма изумились, что мы смиренные, страждущие за православие, еще сверх того терпим, благодаря еретикам. Да заградятся всякия уста, доносящия и клевещущия на нас! Мы – православные, хотя в других отношениях и грешные, блаженнейший, но в этом не делающие никакого отступления от апостольской веры, принимающие всякий, поистине признанный, собор вселенский и поместный, с изложенными на них святыми правилами, отвращающиеся от всякой ереси и еретика и анафематствующие их. (...) И кто благовременно по необходимости не станет предавать анафеме всякаго еретика, да будет часть его с ними! (...) (Т2 С. 265–270)

Подлинно, где нет одного закона для всех, то как может быть мир, когда царь хочет одного, например прелюбодействовать или еретичествовать, а подданным заповедано не иметь части с прелюбодеем, не участвовать в ереси и не преступать ничего, преданного Христом и апостолами? И как из этого не ясно, что антихрист уже при дверях? Ведь прелюбодеи не осмелятся сказать: неужели царь не может сделать и приказать, чтобы народ подчинился тому, что он беззаконно совершает? Вот в этих словах их вполне выступает антихрист. Ибо и этот, будучи царем, станет требовать только того, чего он хочет и что приказывает; и никакого различия не будет между ним и предшественниками его, кроме того, что он будет желать и требовать не того, чего они и (прежде) и теперь желали бы. Такой же произвол выказан и епископами на соборе. И как всякий здравомыслящий и нелюбящий споров не согласится, что это действительно так? Может ли быть что–нибудь хуже этой ереси до самого явления антихриста? Я не думаю, что оно уже наступило; но, начавшись отныне, оно достигнет своего конца в то время; и те, которые падут теперь, пали бы, если бы были и тогда; а те, которые силою Божиею устоят, в борьбе, были бы и в те дни победителями антихриста чрез смерть со Христом. Но, о, бедствие человеческое! Как иные (уже) теперь обратили тыл! Как мы показываем, чем мы будем! Поэтому немного таких, которые устоят; поэтому будут Илия и Енох, – не знаем, будет ли также Богослов и евангелист, – помощниками человеческой немощи, предстоятелями и победоносцами в исповедании Христовом; поэтому прекратятся дни того бедствия, которое уничтожается явлением Христовым (Мф. 24, 22). (...)

Василий и равные ему святые принимали эти правила, как апостольския, и следовали им, нисколько не изменяя их, но дополняя по нужде: а эти на деле оказываются новыми лжеапостолами, когда совершенно не по установленным правилам святых, но, вопреки постановленному от них, по своему произволу и решению, иногда поступает каждый из епископов, разрешает то, чего по ним нельзя разрешать, и связывает то, чего по ним нельзя связывать. Это вы можете видеть совершаемым ежедневно. Святое осквернено, и прелюбодейный собор явно и тайно служить опорой для греха; низлагается неподлежащий низложению, и рукополагается изверженный; подлежащий низлагающим правилам допускается безнаказанно совершать священнослужение, и совершается возведение в степени по приказанию человеческому, а не по определению Бога и правил. (...) И какой ум, взирая и вникая в это, не признает, что эта ересь отступила от Христа? (...) (Т.2 С. 273–277)

(...) Впрочем, для чего говорить много о том, чего и письмо не может вместить? Тяжкое лжеучение объявлено в нашей церкви. Эта прелюбодейная ересь вместе с извращением Евангелия нарушала и божественныя правила, признав невинным прелюбодея, низложеннаго ими (правилами – сост.); ибо, когда они презрели Евангелие, то потерей времени было бы для них заботиться о священных правилах. Об этом напомнить твоему отчеству я счел необходимым, вместе с моим приветствием, чтобы ты, зная, что это – ересь, избегал ереси или еретиков; чтобы не имел общения с ними и не поминал их при божественной литургии в священнейшей обители своей; ибо великия угрозы произнесены святыми тем, которые участвуют с еретиками даже и в принятии пищи. Если же твое преподобие спросит, почему мы сами не говорили этого прежде взятия под стражу, но и поминали господствующих в Византии, то прими к сведению то, что тогда еще не было собора и не было произнесено этого нечестиваго учения и анафемы. Прежде того не безопасно было совершенно отделяться от беззаконников, а разве только избегать явнаго общения с ними и по надлежащей экономии поминать до времени.

Когда же еретическое нечестие открыто обнаружилось во время собора, то теперь следует и твоей осторожности, вместе со всеми православными, говорить смело, не имея общения со лжеучителями и не поминая никого из присутствовавших на прелюбодейном соборе или разделяющих образ его мыслей. (...) Ибо Златоуст, великим и громким голосом объявил врагами Божиими не только еретиков, но и вступающих в общение с ними. И если твоя твердость не устоит, кто же спасется? Если тот, кто прежде совершеннаго обнаружения ереси, дерзал силою Божиею, как святой, станет уклоняться теперь, после обнаружения ереси, то, как другой осмелится подать голос? Если монашеский чин не вменит «вся в уметы» (Филип. 3; 8), т. е. монастыри и все находящееся в них, то, как мирянин оставит жену, детей и все прочее? Поэтому напоминаю, как наименьший брат и сын не будем молчать, чтобы у нас не произошел вопль содомский, не будем жалеть дольняго, чтобы нам не потерять горняго, не будем подавать соблазна церкви Божией, которая может состоять и из троих православных, по определению святых, чтобы нам не быть осужденными судом Господним. Не ради себя самого говорю это я окаянный, – ибо для меня, хотя и дерзновенно сказать, и умереть за истину есть приобретение, радость и жизнь, если мы будем укрепляемы вашими священными молитвами, – но ради давней и духовной любви между нами и ради общей пользы. Подлинно, если Сын Божий, Господь и Владыка всех, принес Себя Самого в жертву за всех Богу и Отцу, то как должны мы и чего не обязаны потерпеть и перенести ради Него, особенно монашествующие и распявшиеся отречением (от мира), истинно и не тщетно отрекшиеся? Не по внешнему виду надобно судить о делах, – ибо многие надевают маски и не суть то, чем кажутся, – но по делам о виде. Итак, принадлежащие к монахам в настоящая времена пусть покажут это делами. А дело монаха – не допустить ни малейшаго нововведения в Евангелии, чтобы, подав мирянам пример ереси и общения с еретиками, не подвергнуться ответственности за их погибель. Много лишняго высказал я об этом предмете, с позволения высокаго смиренномудрия твоей святости. Ты же, отец мой, молись и умоляй о мне немощном и грешном, но весьма много любящем тебя. Содержимый под стражею вместе со мною также и приветствует тебя и испрашивает молитв твоих. (Т.2 С.281–284)

(...) Ради одного человека мы не отделяемся от церкви, которая «от севера и запада и моря» (Исаия. 49, 12), и даже от здешней, конечно, кроме одобривших прелюбодеяние. Ибо они – не церковь Господня; если же они – церковь, то мы, т. е. не принимающие сочетавшаго прелюбодеев, отделяемся от этой церкви ради одного человека, принятого в общение с нею. А так как они – не церковь Божия, то поистине они отделяются от церкви Божией ради человека, принятаго в общение с ними, уподобляясь тем о которых говорится в летописях; а мы не отделяемся от нее ради такого человека. (...) Мы не принимаем участия в разрешении его; ибо не имеем общения с явно разрешившими его. Если бы мы имели общение с ними, то вместе с тем принимали бы участие в разрешении его. Но так как мы благочестно не вступаем в общение с разрешившими, то несомненно не принимаем участия в разрешении его. (...) Со всяким неосужденным священником мы имеем общение. Поэтому мы не имеем общения и с Иосифом, как открыто осужденным; осужденными же, конечно, должны быть и те, которые служат вместе с ним, низложенным. (Низложенным каноническими правилами, а не патриархом и собором, которые его приняли в литургическое общение – сост.). Если бы мы имели общение с ними, как с невинными, то невинным был бы и Иосиф, служащий вместе с ними. Но так как он по истине осужден, то мы и не имеем общения с ним, а также, конечно, и с теми, кто служил вместе с ним, как тоже осужденными. (...) (Т.2 С. 292–294)

(...) И вы, слушаясь их, не стоите ли почти вместе с самими говорящими это (впрочем, если бы и молчали, концы вселенной возвещают истину), навлекая на самих себя страшный суд за молчание? По этой причине я смиренный вынуждаюсь не молчать письменно и неписьменно, по мере имеющихся у меня сил, со страхом и трепетом, с готовностию к смерти, хотя кто–нибудь из вас, может быть, и думает, что я не необходимо, скажу даже – напрасно, действую таким образом. (...) (Т.2 С. 299)

Братия и отцы. Сегодня нам предстояло говорить о воздержании, так как святая четыредесятница у дверей. Но распространяющиеся всюду толки не позволяют нам этого сделать, перенося нашу мысль и наше слово на другое. Ибо я сообщил уже вам в предшествовавшем поучении, что император рассматривает наше дело и теперь, как говорят, сильно угрожает нам чрез начальника Никомидия. Если мы ответим на них достойно Бога, он несомненно не снесет этого и исполнит то, что задумал. Что же сказать на это? Снова гонение и снова получение почетного венка. Где умножаются страдания, там умножаются и утешения Святого Духа. Ибо апостол говорит: «ибо по мере, как умножаются в нас страдания Христовы, умножается Христом и утешение наше. Скорбим ли мы, скорбим для вашего утешения и спасения, которое совершается перенесением тех же страданий, какие и мы терпим; и надежда наша о вас тверда. Утешаемся ли; утешаемся для вашего утешения и спасения, зная, что вы участвуете как в страданиях (наших), так и в утешении». (2 Кор, 1, 5–7) Этими словами апостол показал нам, что мы взаимно друг с другом участвуем в утешениях и страданиях, как сущие одно тело и один дух, как вы и призваны к одной надежде вашего звания (Еф. 4, 4). Поэтому впредь не будем падать духом, не будем отчаиваться, но все вместе поднимемся, как добрые воины Христовы, нося наше оружие не плотское, но сильное Богом для того, чтобы разрушать укрепления (врагов), т.е. рассудительность, мужество, целомудрие, справедливость, и тем исполним сказанное Богом: «когда же будут гнать вас в одном городе, бегите в другой». (Мф. 10 23) И уходя туда, не станем безпокоиться о том, что едим, или что пьем, или во что оденемся (Мф. 6,31). Ибо Сам сказал: «не оставлю тебя и не покину тебя» (Евр. 13,5), так что и там Он откроет нам дверь и во всем придет на помощь нам. Как же не радоваться нам, имея таковые обетования? Как не веселиться, что мы – ученики Господа? Так гнали и святых апостолов, которым Господь сказал: блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать, и всячески неправедно злословить за Меня; радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах (Мф. 5,11–12). Итак, настоящее достойно радости и веселия. Ибо оно уготовляет нам радость неизглаголанную, жизнь вечную и царство нескончаемое. Сказано: на путь к язычникам не ходите и в город Самарянский не входите (Мф. 10, 5). Это нужно понимать в отношении к еретикам. Поэтому мы не войдем в их церкви и дома, но остановимся там, где будет сын мира, семя благочестия, и оттуда будем получать пищу, как я в прежнее время. Будем остерегаться тех, которые притворяются, что держатся истины, которые говорят, что они руководители, но они не руководители, а обманщики, вводящие в заблуждение и сами блуждающие, прельщающе и прельщаемы (2 Тим. 3, 13), праведен суд на таковых (Рим. 3,8). Будем хранить веру неуклонную и жизнь непорочную, не ослабляя одной другую, но в той и другой пребывая непорочными и совершенными.(...) Молитесь же о нас смиренных, да даст нам Господь слово во отверзении уст наших (Еф. 6, 19) для ответа, чтобы мы не были посрамлены упованием нашим и чтобы вместе с вами безукоризненно совершили предстоящий нам подвиг и достигли царства небесного во Христе Иисусе Господе нашем, Которому слава и держава, со Отцем и Святым Духом, ныне и присно и во веки веков. Аминь. (Т.I С. 318)

Братия и отцы. Как хорошо случилось, что мы удалились из того монастыря! Ибо для чего моей свободе быть судимой чужою совестью? (1 Кор. 10, 29). И зачем нам еще губить себя напрасно? Мы устроились, как возможно было и как позволяло время. Теперь же, когда гонители прекратили преследование за Христа, – ибо само время требует этого, – необходимо слушать (как и делают некоторые) пророка, говорящего: «изыдите от среды их, отлучитеся» (Исайя 52, 11). Если же иные поступают иначе в этом отношении, сами дадут отчет пред Господом в день суда. Мне же кажется, что присоединяться к ним то же самое, что быть безразличным в отношении к еретикам. Видите, что отделение от них удаляет нас от мира и вместе с тем ведет к скорби, тесноте, голоду, преследованию, темнице и смерти. Но все сие преодолеваем силою Возлюбившего нас (Рим, 8, 37), Который, когда видит душу, жаждущую Его, подает ей силу, чтобы она могла перенести мучения за Него. (Т.I С. 334) 85 

Комментарий М.А. Новоселова: «Преп. Феодор разрывая церковное общение с императором Константином и действуя не в согласии с Патр. Тарасием, а скорее вопреки ему, не порывал, однако, канонической связи с последним. Не то теперь: считая незаконным принятие патриархом Никифором в церковное общение эконома Иосифа, отлученного св. Тарасием, св. Феодор со своим монастырем отлагается от патриарха. Обращаю ваше внимание на эту сторону дела и вот, главным образом, почему. Когда я в первый раз, до болезни, начал писать вам это письмо, мы переживали жуткое в церковном отношении время. Святейший Патриарх готовился вступить в каноническое общение с главой живоцерковников Красницким, причем обстоятельства сложились так, что это, выражаясь мягко, рискованное предприятие Патриарх брал почти на единоличную свою ответственность. Мне ясно было, что мы, православные, дорожащие чистотой нашей веры и Церкви, стоим перед надвинувшейся к нам вплотную дилеммой: или, попирая свою религиозную совесть, оскверниться общением с нераскаянным (это было очевидно для всех) еретиком и раскольником, или с болью в сердце отложиться от патриарха. Когда в тревоге и скорби я размышлял о создавшемся, воистину ужасном, положении и просил Господа направить стопы мои и друзей моих по пути правды, мне «случайно» попался в руки первый том «Творений» преп. Феодора Студита.

Эпизод с Патр. Никифором являлся прямым и живым ответом на скорбный вопрос, перед которым стояли православные люди, прислушиваясь к тревожным, смущающим душу слухам, шедшим из Донского монастыря. Что такое – проступок эконома Иосифа по сравнению с долговременной, преступнейшей деятельностью изверга наших дней Красницкого, религиозно смутившего тысячи душ еретической пропагандой (см. журнал «Живая церковь») и коварно задуманным путем наглой лжи, жестоких насилий и угроз осуществленным расколом, заключившего в тюрьмы и отправившего в отдаленные ссылки сотни служителей Церкви Христовой и доселе продолжающего, совместно с явными и тайными врагами Церкви, подкапываться под этот «столп и утверждение Истины»?! И, однако – Иосифа патриарх Никифор принял в общение по постановлению и с согласия собора епископов, не осмелившись взять на одного себя решение дела, а еретика и душегуба Красницкого Святейший Патриарх готовился единолично принять и почти принял в Высшее Церковное Управление, долженствовавшее ведать дела русской православной Церкви! Говоря все это, я не осуждаю Патриарха: его положение настолько трудно, крест, который он несет уже несколько лет, настолько тяжек, силы его настолько подорваны, что едва ли у кого из чад Церкви явится по отношению к нему другое чувство, кроме чувства сострадания и желания помочь ему молитвой, советом и делом. Нельзя не признать, и даже следует подчеркнуть, что глава нашей Церкви очень чутко прислушивается к голосу не только архипастырей, но и паствы, точнее – всего церковного народа. Раздваиваясь в своих циркулярных распоряжениях относительно стилей, поддаваясь (не страха ради иудейска, а вполне безкорыстно – так верю я) коварным воздействиям окружающих его со всех сторон искусителей в деле воссоединения с живоцерковниками, Святейший Патриарх, как будто, нарочно тянул то и другое дело, держался, по выражению некоторых, «татарской политики», чтобы вызвать и услышать из среды православного народа живой голос его подлинной веры. И голос этот раздался, был услышан и явился для Патриарха твердой нравственной опорой для правильного решения затруднявших (Поскольку он был отъединен христопродавцами разного рода – npим. М. Новоселова) его вопросов.

Православный народ совместно с верными Церкви архипастырями и пастырями охранил, по милости Божией, Святейшего Патриарха от гибельных для него и вредных для Церкви шагов. И в таком именно течении событий я вижу особое промышление Божие: очень важно и утешительно, что не Высшее Церковное Управление, отъединенное от верующего народа, устраняло соблазны и опасности, угрожавшие Церкви Божией, а все тело церковное, содрогаясь от соприкосновения с искушениями лжи и обмана, посрамляло врага, обнаруживая этим свою жизненность, сохранившуюся, несмотря на множество крайне неблагоприятных и в прошлом, и в настоящем обстоятельств. Слава, честь, поклонение и благодарение Тебе, Христе, чудесно врачующему немощные члены Тела Твоего!»86