ПОДВИГ БОРИСА КОВЕРДЫ
7 июня 1927 года в Варшаве прозвучали выстрелы.
Гимназист-эмигрант Борис Коверда стрелял в одного из убийц Царской
Семьи, Войкова - советского полпреда в Польше. Согласно
расследованию фактов убийства Царской Семьи следователем Соколовым и
генералом Дитерихсом, Войков был заочно приговорен к высшей мере
наказания. Приговор был приведен в исполнение Борисом
Ковердой.
Вечером 7 июня 1927 года в Варшаве из вокзального
ресторана вышли два господина в котелках. Они плотно поужинали,
запили добрым вином и вышли прогуляться в конец безлюдной платформы.
Здесь их никто не услышит. Посланник СССР в Англии Аркадий
Розенгольц возвращался в Москву. После крупного международного
скандала, связанного с разоблачением советского
консульства в организации разветвлённой шпионской
деятельности, Англия разорвала дипломатические отношения с СССР и
выслала из страны работников консульства во главе с посланником. При
пересадке в Варшаве его встречал и провожал посланник СССР в Польше
Пётр Войков.
Положение последнего было более чем сложным. Он
промотал много денег, отпущенных Москвой для проведения подрывной
работы и оплаты тайным осведомителям. Он шифром сообщил в Москву,
что деньги случайно сгорели при уничтожении совершенно секретных
бумаг, и ссылался на свидетеля, шифровальщика консульства, однако
тот подтвердить этот факт отказался. Теперь он просил Розенгольца в
Наркомате уговорить Чичерина списать недостачу на непредвиденные
расходы... Его вклад в революцию известен всем... За
конфиденциальным разговором они не заметили, что их догоняет
худощавый, скромно одетый юноша. Подойдя ближе, молодой человек
неожиданно выхватил пистолет и стал стрелять в Войкова. С первым
выстрелом Розенгольц спрыгнул с платформы на железнодорожный путь и
оттуда стал стрелять в молодого террориста, но промахнулся. Неумело
стрелял и террорист. Из шести выстрелов только две пули попали в
цель. Войков упал на асфальт перрона. На безжизненной руке
посланника сверкал перстень с красным рубином...
Дежурившие на вокзале полицейские Домбровский и
Ясинский бросились к месту происшествия и без труда задержали юношу,
который и не предпринял даже малейшей попытки скрыться, добровольно
отдал оружие. На вопросы задержанный ответил, что он - Коверда
Борис, 19 лет, русский, православный, уроженец Вильно, приехал в
Варшаву с единственной целью убить Войкова и тем отомстить
большевикам за распятую Россию, за миллионы убитых и замученных
людей. Следствие установило, что семья Коверды во время первой
мировой войны, когда немецкие войска подходили к Вильно, была
эвакуирована в Самару. После Октябрьского переворота она оказалась в
зоне боевых действий гражданской войны и на себе испытала жестокость
интернационалистов. Десятилетний Борис видел, как чекисты Лациса
расстреливали на льду Волги мирных жителей, заложников и вместе с
ними расстреляли Бориса. С большим трудом семье удалось вырваться
обратно в Польшу. Здесь они жили в крайней нужде, чтобы не умереть с
голоду, продавали носильные вещи. Борис хорошо учился в виленской
гимназии, а с 16-ти лет стал совмещать учёбу с работой корректора и
экспедитора в еженедельной газете “Белорусское слово”. Из-за
безработицы вся семья жила на деньги, которые зарабатывал юноша.
Все, кто его знал, характеризовали его как исключительно скромного,
мягкого и впечатлительного человека, но идейного, не бросающего
слова на ветер. Примерно за год до случившегося Коверда высказывал
желание тайно пробраться в Советскую Россию и там начать борьбу за
свержение враждебного режима инородцев.
В день убийства Войкова советское правительство вручило
ноту протеста польскому послу в Москве и потребовало сурово наказать
“наёмника иностранного капитала”. В ответной ноте польское
правительство заявило, что не может нести ответственность за
поступок безумца, который ни в каком преступном сообществе не
состоял и действовал по собственному разумению. Однако кремлёвские
вожди в пропагандистских целях требовали допуска к проведению
расследования дела советского следователя, но им в этом было
отказано. А зря... Он бы узнал подлинное лицо дипломата Петра
Войкова. Настоящее его имя - Пинхус Лазаревич Вайнер, 1888 года
рождения, уроженец Керчи. Юношей встал на путь
боевика-революционера. Лично участвовал в нескольких убийствах
российских государственных деятелей, в частности военного
губернатора Думбадзе. Боясь ответственности, в 1907 году сбежал в
Швейцарию, где выгодно женился на дочке миллионера. Прожив безбедно
десять лет за границей, узнав об отречении Николая II, вместе с
Лениным, Зиновьевым, Бриллиантом, Усиевичем, Айзенбундом, Иоффе и
другими в “запломбированном” вагоне проехав через враждебную
Германию, пожаловал в Петроград. Здесь заговорщики направили Пинхуса
в Екатеринбург. Став военным комиссаром, Войков проявил невиданную
жестокость в репрессиях против местных жителей. По его прямому
приказу была расстреляна Царская семья и прислуга, не пожелавшая
оставить в трудную минуту Николая II и Его детей. На следующий день
в Алапаевске единомышленники Войкова бросили живьём в шахту членов
Царской семьи, в том числе Великую княгиню Елизавету Фёдоровну,
причисленную позже Церковью к лику святых. Месяцем раньше по приказу
Войкова большевик Мясников с товарищами расстрелял Великого князя
Михаила Александровича, его секретаря и шофёра и сжёг их тела, по
другой версии - живыми бросил в заводскую печь.
После расстрела одна из дочерей Царя оказалась жива и
её закололи штыком. Один из очевидцев этой кровавой бойни -
австрийский военнопленный И.Майер - позже писал: “...Когда мы вошли
(в подвал), Войков был занят обследованием расстрелянных, не остался
ли кто-нибудь ещё жив. Он поворачивал каждого на спину. У Царицы он
взял золотые браслеты, которые она носила до конца... Когда мы
приехали на нашей коляске, то вокруг нескольких костров сидели
красноармейцы. Голощёкин, Белобородов, Войков и Юровский стояли
отдельно... Ермаков был разбужен, и они с Войковым стали
разворачивать мёртвых из шинельного сукна и их раздевать, причём они
внимательно обыскивали одежду. Юровский положил свою фуражку на
землю, и туда складывали все драгоценности...”
Отдельные драгоценности Царской семьи позже попали в
сейф Я.Свердлова, другие продавались на зарубежных аукционах, их
узнали русские эмигранты, например Ф.Юсупов. Спустя несколько лет
после расстрела Войков по пьянке сознался своему заместителю
Г.Беседовскому, что он оставил себе на память перстень с рубином,
снятый у убитого Николая II. Следователь Соколов на месте
уничтожения трупов Царской семьи обнаружил отсечённый палец руки. Не
работа ли это Войкова?
“...Высокого роста, с подчёркнуто выпрямленной фигурой,
как у отставного капрала, с неприятными, вечно мутными глазами (как
потом оказалось, от пьянства и наркотиков), с жеманным тоном, а
главное беспокойно-похотливыми взглядами, которые он бросал на всех
встречавшихся ему женщин, он производил впечатление провинциального
льва. Говорил он всегда искусственным баритоном, с длительными
паузами, с пышными эффектными фразами, непременно оглядываясь
вокруг, как бы проверяя, произвел ли он должный эффект на
слушателей. Глагол “расстрелять” был его любимым словом... Основным
недостатком Войкова, - писал о нём Г.Беседовский, - была повышенная
чувствительность к дамскому полу. Трудно предположить, чтобы это
была нормальная черта... Войков не стеснялся запираться в своём
кабинете во время занятий с нравившимися ему сотрудницами
посольства. Вскоре он не ограничивался похождениями в стенах
посольства и “вышел на улицу”. Однажды один из высших чиновников
министерства иностранных дел в очень деликатной, но весьма
настойчивой форме заявил мне, что Войков шатается по ночам по глухим
улицам пражского предместья и часто занимает скамейки парка с
какими-то дамами. Чиновник прибавил, что министерство не имеет
намерения “вторгаться в личную жизнь господина посланника, но желает
нас предупредить, что в этих глухих улицах часто подкалывают и
увечат прохожих и что поэтому жизни Войкова грозит опасность.
Аналогичное заявление о Войкове было сделано и первому секретарю
посольства Аркадьеву...” Из Москвы в консульство в громадном
количестве завозилась икра, балыки, деликатесы, вина. Войков решил
не ударить в грязь лицом и начал устраивать балы и приёмы. Он
ухитрился состоять в “дружеских” отношениях с руководительницей
подпольной организации, резидентом советской разведки Марией
Скоковской. Поездки Войкова к Скоковской производились безо всякой
конспирации, что в конечном счёте и привело к провалу и аресту её и
большой группы чекистов-нелегалов.
...Следствие по делу убийства Войкова шло со скоростью
курьерского поезда. Газеты вспоминали дело Шварцбарба, застрелившего
почти при таких же обстоятельствах в Париже украинского националиста
Симона Петлюру, которого оправдал суд присяжных заседателей.
Польские власти боялись своего непредсказуемого восточного соседа и
решили дело передать в суд, который рассматривал дела о
преступлениях, совершённых против польских официальных лиц. В
обычный суд дело Коверды передать побоялись, вдруг тоже будет
оправдательный приговор!
15 июня в 10.45 утра началось заседание чрезвычайного
суда. Только журналистов присутствовало более 120 человек. Под
усиленной охраной в чистой белой рубашке и скромном костюме ввели
юношу. Своё волнение он скрывать не мог. Ему не исключался смертный
приговор. Сначала Коверда попросил прощения у присутствующих
поляков, что своим поступком причинил столько неприятностей их
стране и своей второй родине. Когда он говорил о жестокостях,
виденных им лично в России, его охватило вновь волнение, и он с
трудом сдерживал слёзы. Затем вновь взял себя в руки.
Выступавший на суде А.Розенгольц начисто опроверг
заявление подсудимого о терроре в СССР (его самого через 11 лет
расстреляют в подвале Лубянки. - Э.Х.) и потребовал казни Коверды,
недвусмысленно утверждая, что трудящиеся его страны не простят
панской Польше враждебного отношения.
Прокурор Рудницкий начисто отверг причастность к
убийству Войкова заговорщической организации: "Обыски, проведённые у
русских эмигрантов и у лиц, которые по тем или иным причинам
казались подозрительными полиции, не дали никаких результатов...
Разве организация, замышляющая покушение и заботящаяся об его
успехе, не создала бы для своего агента возможности легального
проживания в Варшаве, снабдив его хотя бы фальшивым паспортом,
которого Коверда в день покушения совсем не имел, и крупными
деньгами, облегчая ему трудный, но возможный побег? А денег, как мы
знаем, Коверда в день покушения совсем не имел..."
Из выступления Павла Андреева - защитника Бориса
Коверды на судебном процессе: "Родина не состоит из одной территории
и населения. Родина является комплексом традиций, верований,
стремлений, святынь, духовных ценностей и исторической общности,
основанной на человеческом материале и на земле, им заселенной.
Родина - это история, в которой развивается нация. А разве СССР
может создать нацию, может создать народ? Нет. И не во имя различно
понимаемого блага Родины боролся Борис Коверда, а против злейших
врагов своей бедной Родины выступил этот бедный одинокий мальчик...
А кого убил Коверда? Войкова ли, посланника при Речи Посполитой
Польской, или Войкова, члена Коминтерна? А ведь таким двуликим
Янусом был убитый Войков. Мы находим ответ в словах Коверды: “Я убил
Войкова не как посланника и не за его действия в качестве посланника
в Польше - я убил его как члена Коминтерна и за Россию”. Именно за
все то, что Войков и его товарищи по Коминтерну сделали с Россией,
убил его Борис Коверда. При чем же тут убийство официального лица по
поводу или во время исполнения им его служебных обязанностей?..
Из выступления Франциска Пасхального - защитника Бориса
Коверды на судебном процессе: "Я не хочу говорить о русской
действительности, но должен зато подчеркнуть переживания, родившие
выстрел, от которого на Главном вокзале пал его превосходительство
господин посланник Войков. Мне кажется, что даже те, кто истолковал
эволюционный манифест Маркса и Энгельса, широко введя в свою
доктрину укрепление диктатуры пролетариата при помощи террора, не
имеют права удивляться, более того, должны были бы понять психологию
мальчика, который поверил в диктатуру русского народа так, как они -
в диктатуру пролетариата. Во имя этой диктатуры, соединенной в его
представлении с церковными песнопениями и звоном московских
колоколов, он применил тот же метод, что и они... Коверда приехал в
Варшаву, и тут в его руки попала книга, удивительная книга, так
неслыханно близкая полякам, несмотря на все различия в истории
Польши и России. Во время процесса спрашивали, были ли у Коверды
сообщники. Господин прокурор снял с защиты обязанность доказывать,
что этих сообщников не было. Я боюсь, однако, что сообщников надо
искать далеко, в могилах, рассеянных по безграничным русским
просторам, в реках, розовеющих от крови, среди тех, кто погиб от
голода, от тифа, от пролетарской диктатуры, среди всех тех, кто
перечислен в этой именно книге Арцыбашева.
Я убежден, что если бы этот великий русский писатель,
имя которого как молния прошло по Европе, был жив, ребенок Коверда
не был бы на скамье подсудимых один. Арцыбашев бы этого не позволил.
Ибо, если необходимо было последнее напряжение воли, если необходима
была книга, замыкающая цикл размышлений Коверды, то этой книгой
сделалась несомненно книга Арцыбашева, так напоминающая “Книги
Изгнания” Мицкевича. В этой книге Арцыбашев обращается к швейцарским
судьям по поводу дела Конради со словами: “Помните, что вас окружают
миллионы теней, тысячи убитых мужчин, насилуемых перед смертью
женщин, детей и старцев, как бы распятых на кресте. Все они напрасно
молили небо о возмездии, но никто до сих пор не ответил на эту
мольбу. Из этого настроения, столь близко напоминающего фрагменты из
импровизации Мицкевича, родилась идея, которая во имя народа топчет
нравственность”. “Тот, кто поднял меч, пусть гибнет от меча”. “Вы, -
восклицает Арцыбашев, - избрали террор средством тирании. Ваш террор
- преступление. Террор, направленный против вас, - справедливое
возмездие”. И в конце концов он приходит к той, как будто простой
истине, которая сопутствовала всем усилиям польского оружия: “Родина
не дается даром”. “Мы и только мы имеем право решать судьбу нашей
родины”. Наконец в той же книге нашел Коверда также и разрешение
вопроса о нарушении нейтралитета страны, в которой русский эмигрант
совершает убийство: “Нельзя считаться с ним, так как следует кричать
на весь мир, что мы не парии, а граждане Европы”. Простите, господа
судьи, что я позволил себе эти несколько пространные цитаты, но
цитаты эти - вся защита Коверды. В них кристаллизировалась идеология
борющейся эмиграции, идеология тем более красноречивая для души
юного мальчика, что тот, кто ее создавал, по примеру польских
поэтов, черпал ее из глубины своего чувства и своей безграничной
тоски по России. Недаром в книге Арцыбашева Ковердой подчеркнуты
многие его мысли. Другие мысли Коверда сопроводил своими детскими
примечаниями. Книга эта является сообщником преступления..."
12 часов 45 минут ночи. Борис Коверда приговаривается к
бессрочной каторге. Отец Бориса с криком: “Я горжусь тобой, сын!”
упал перед ним на колени и стал просить у него прощения за свою
трусость, считая, что он сам должен был бы уничтожить одного из
палачей русского народа. Публика была шокирована, женщины рыдали, не
скрывали слёз мужчины...
Через несколько лет президент Польши заменил Коверде
наказание на 15 лет каторжных работ. Его освободили по амнистии в
честь 20-летия образования независимой Польши. Лучшие годы он провёл
в ужасных условиях тюрьмы, его имя в России не знает никто. Зато имя
одного из самых жестоких убийц - Войкова до сих пор не осуждено.
Больше того, его именем в сотнях городов названы улицы, заводы,
фабрики, а в Москве есть станция метро “Войковская”. Прах этого
преступника захоронен в кремлёвской стене рядом с великим сыном
России - Юрием Гагариным.
Эдуард
Хлысталов,
“Перстень с руки мператора”
“ЕК”: Вечная память Борису Коверде!
Его подвиг будет жить в сердцах благодарных потомков. Правда о нем,
пройдя через десятки лет, являет нам пример верности идеалам, пример
выполнения национального долга. И мы знаем, что впереди день
освобождения России. Сегодня каждый русский обязан торопить его,
приближать Победу. И когда-нибудь мы с удовольствием прочитаем на
одной из больших, светлых улиц Москвы название: "Улица Бориса
Коверды".
Слава Героям! Слава
России!
