(Окончание. Начало в №№18-23)

Значительное число активных российских террористов ещё до 1905 года совершали попытки самоубийства. Несмотря на внутренние мучения, заставлявшие их желать смерти, как избавления, многие из них отказывались от идеи бессмысленного самоуничтожения. Вместо этого они занимались революционным террором, который мог закончить их жизнь, придав самоубийству ореол героического деяния. Другие, тоже хотевшие умереть, но по тем или иным причинам не способные покончить с собой, обнаруживали, что им удаётся хоть на время освободиться от чувства неудовлетворённости, смятения, отчаяния и тревоги - путём переноса ненависти на других ("выпустить пар"), и они убивали государственных чиновников, офицеров полиции, осведомителей и всех, кого можно было считать угнетателем и эксплуататором. Оливер Радки справедливо отмечает, что в некоторых террористах "дух разрушения соседствовал с высоким моральным сознанием", которое заставляло этих революционеров искупать грех убийства - в их глазах оправданного с точки зрения социально-политической, но тем не менее ужасного - принесением в жертву собственной жизни.

В любом случае этот недостаток психологических сил, необходимых для жизни, к тому же сопровождавшийся иногда стремлением к смерти как к избавлению, объясняет нам, почему значительное число экстремистов покончили с собой, оказавшись под угрозой ареста, даже в тех случаях, когда страх быть арестованным был совершенно иррациональным. Они убивали себя, чтобы не попасть в руки властям, не желая страдать всё долгое время официального расследования, суда и тюремного заключения. Некоторые даже явно радовались смертным приговорам.

Эсерка-террористка Зинаида Коноплянникова, убившая генерала Мина в 1906 году, так сильно желала умереть, что, по словам свидетеля казни, шла на смерть, как на праздник.

Тот факт, что смерть была постоянной и признанной той частью каждодневного существования, оказывал сильное психологическое воздействие, особенно на тех, кто видел её вблизи. Террористы, чья жизнь требовала привычки к кровопролитию и готовности к собственной смерти, находились под чудовищным давлением, которое могли вынести только очень сильные личности, в нашем понимании - "мутанты". Неудивительно, что у многих убийц и экспроприаторов происходили нервные срывы различной степени тяжести, нередко требующие лечения. Боевики часто демонстрировали повышенную нервозность и даже истеричность при подготовке терактов. Например, непосредственно перед покушением на жизнь Плеве эсерка Мария Селюк оказалась неспособной переносить тяготы подпольного существования, потеряла душевное равновесие и не могла более функционировать как террористка. Постоянная боязнь полицейской слежки переросла у неё в настоящую паранойю, и она видела шпионов и агентов во всех, даже в детях на улице. Селюк заперлась в своей квартире, но долго такого самозаключения не выдержала и, пытаясь избавиться от возрастающей паники, сама сдалась полиции. В большинстве случаев после того, как психологический барьер был прёодолён и человек становился террористом, обратного пути у него не было. По словам Найт, "террор становился их целью, их способом существования. Далёкие политические и социальные цели отодвигались на задний план необходимостью участвовать в террористических мероприятиях". По требованиям конспирации террористы должны были жить почти в полной изоляции от всего, находившегося за пределами их подпольной группы. Как сказала одна террористка, молодая девушка Мария Школьник, "мир для меня не существовал". И для большинства террористов неизбежным следствием этой изоляции и постоянного напряжения становилась "постепенная потеря возможности реально оценивать политический эффект их собственных действий"; не имея возможности взглянуть на вещи в истинном свете, они полностью отдавались подготовке текущих терактов, и эти акты становились их навязчивой идеей.

Одержимые стремлением к совершению политических убийств, боевики часто вели себя сумасбродно, в некоторых случаях даже сами признавали, что их поступки противоречат здравому смыслу. Террористки, "казалось принимали свои роли революционерок очень близко к сердцу", и среди них особенно была заметна тенденция отдаться полностью служению одной идее - в данном случае идее террора. Эсерка Фрумкина признавалась: "Меня всегда привлекала мысль о совершении террористического акта. Я думала и думаю до сих пор только об этом, желала и желаю только этого. Я не могу себя контролировать". Эта всепоглощающая страсть заполняла все мысли, стремления и вообще всё существование Фрумкиной, и она мысленно планировала всё новые и новые теракты, стремясь на деле совершать их так же спонтанно и легко, как и в своём больном воображении. После того, как лидеры ПОР не разрешили ей принять участие в политическом убийстве, Фрумкина решила действовать самостоятельно, и стала придумывать вооружённые нападения; некоторые из них она пыталась совершить уже в тюрьме, называя их "местью за каторжан".

В большой степени из-за своей душевной неуравновешенности многие террористы при совершении покушений на убийство действовали импульсивно, и их неспособность проявлять терпение и осторожность часто приводила к ошибкам, ставила под удар самих террористов и их товарищей по боевой группе и вела к провалам.

Радикалы сами считали многих своих товарищей "буйными и неуравновешенными", "истеричными", "склонными к самоубийству", а некоторых признавали просто "совершенно ненормальными". Такие люди переносили тюремное заключение и каторгу (которые были трудны и для эмоционально стабильных личностей) особенно тяжело. Многие оказались не способны перенести заключение и заканчивали свои дни в психиатрических лечебницах. Сокамерники боялись спать в присутствии своих душевнобольных "товарищей", опасаясь, что один из них впадёт ночью в буйство и набросится с ножом на спящего соседа. Многие, к примеру, Софья Хренкова, мать троих детей и член Боевой организации ПСР -заканчивали жизнь самоубийством.

Для многих боевиков эмиграция стала тяжёлым испытанием, доведшим нескольких из них до психоза и самоубийства.

САДИСТЫ

Многочисленные случаи революционного насилия, в которых экстремисты проявляли признаки поведения, классифицируемого как садизм, лучше всего иллюстрирует распространённость душевных расстройств среди террористов. Тенденция к эмоциональной патологии среди экстремистов получила новый импульс после 1905 года, когда бури общественной жизни, сопровождавшиеся нескончаемым насилием и кровопролитием, приводили всех российских граждан, а не только убийц, к выводу о том, что жизнь отдельного человека не имеет ценности и не является незаменимой. Неудивительно, что многие из тех, кто сам участвовал в насильственных действиях, проявляли всё большее равнодушие к чужим страданиям. Эта тенденция к жестокости была подкреплена идеей революционной необходимости - целенаправленно внедряемым принципом, что все средства хороши, пока они служат конечной цели антиправительственной борьбы. Те из душевнобольных террористов, которые были уже склонны к садизму, теперь могли следовать своим внутренним импульсам. Желание причинить боль превратилось из иррациональной аномалии, свойственной только больным людям, в провозглашённую во всеуслышание обязанность всех убеждённых революционеров.

В одном случае один из членов кавказской террористической группы особенно жестоко пытал другого революционера, чем вызвал упрёк своего товарища. В ответ же он объяснил, что его действия оправдываются необходимостью определить, присваивает ли жертва партийные средства.

Те же методы применялись и при наказании политических врагов. Революционеры вешали мелких государственных чиновников, а в Киеве радикально настроенные железнодорожные рабочие в жажде мести бросали предателей в баки с кипящей водой. В 1905 году прибалтийские революционеры уродовали тела своих жертв и вырезали ругательства на трупах убитых ими российских военных. Физические пытки не были редкостью, и некоторые радикалы были "жестоки до бесчеловечности"; они пытали до смерти полицейских агентов и вырезали им языки в качестве "символического жеста".

После участия в нескольких убийствах некоторые террористы начинали получать удовольствие от самого акта пролития крови. Один член ППС, известный под кличкой Цыган, признал после своего ареста, что убил 19 офицеров полиции и жандармов без какой-либо помощи со стороны соратников. "Цыган всегда присутствовал на похоронах убитых им. Его неудержимо влекло к трупу своей жертвы и интересовало, попала ли пуля в то место, куда он целил, и узнавал это из разговоров с провожавшими покойника родственниками. Он сознался, что вначале ему было тяжело убивать, но уже на третий, четвёртый раз акт лишения жизни производил на него на редкость приятное впечатление. При виде крови своей жертвы он испытывал особое ощущение, и потому его тянуло всё сильнее вновь испытать это сладостное чувство. Вот почему он и совершил столько убийств, в чём совершенно не раскаивается".

Хотя и невозможно точно определить и проанализировать истоки патологического поведения отдельных боевиков, есть доказательства, что в террористической деятельности и мужчины, и женщины проявляли необыкновенную жестокость и что такое поведение со стороны женщин очень ценилось их товарищами.

Иногда физические болезни или уродства вызывали всё возраставшую ненависть к себе, которую такие лица переносили на других, против которых они затем совершали насильственные действия, впоследствии названные политическими акциями.

Сексуальные отклонения, несомненно, тоже играли свою роль. Таков был, вероятно, случай с молодым гермафродитом, чья половая двойственность была установлена только после его ареста за политическое убийство полицейского чиновника.

Возрастной фактор также участвовал в формировании поведения террористов. Более молодые убийцы проявляли шаткость психики и системы ценностей гораздо чаще, чем старшие экстремисты. Эта тенденция, результат их молодости, часто сопровождалась юношеским ощущением собственного бессмертия. Такое сочетание приводило к безответственности в отношении к собственной и чужой жизни и, вместе с их безграничной энергией, делало их особенно подходящими кадрами для пополнения рядов террористов нового типа.